Старажытная беларуская літаратура
Выдавец: Юнацтва
Памер: 350с.
Мінск 1990
74
стыни же и в любви, и сице утверди вся с слезами многами сих не забывати николи же и глаголаніе: «И мене смиренаго не забывайте в молитвах ваших, молящися владыцѣ и богу и пресвятѣй его матери с всѣми святыми его». И потом болѣзни на блаженаго нашедши, и тако преставися, предав блаженую и святую свою душю господеви, его же желааше и получи, царьство небесное. И пребысть блаженый Авраамий подвизался лѣт 50, подвизался от уности до конца живота своего о Христѣ Исусѣ господѣ нашем, ему же слава и дръжава с отцем и святым духом нынѣ и присно в вся бесконечныя вѣкы. Аминь.
СЛОВО О ПЛЪКУ ИГОРЕВЪ, ИГОРЯ, СЫНА СВЯТЬСЛАВЛЯ, ВНУКА ОЛЬГОВА*
Не лѣпо ли ны бяшет, братие, наняти старыми словесы трудных повѣстий о плъку Игоревѣ, Игоря Святъславлича? Начати же ся тъй пѣсни по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню*.
Боян бо вѣщий, аще кому хотяше пѣснь творити, то растѣкашется мыслию по древу, сѣрым вълком по земли, шизым орлом под облакы, помняшеть бо, рече,първых времен усобицѣ. Тогда пущашеть 10 соколовь на стадо лебедѣй: который дотечаше, та преди пѣснь пояше старому Ярославу*, храброму Мстиславу*, иже зарѣза Редедю пред пълкы касожьскыми, красному Романови Святъславличю*.
Бояп же, братие, не 10 соколовь на стадо лебедѣй пущаше, нъ своя вѣщиа пръсты на живая струны въскладаше; сни же сами князем славу рокотаху.
Почнем же, братие, повѣсть сию от стараго Владимера* до нынѣшняго Игоря, иже истягну умь крѣпостию своею и поостри сердца своего мужеством; наплънився ратнаго духа, наведе своя храбрыя плъкы на землю Половѣцькую за землю Руськую.
О Бояне, соловию стараго времени! Абы ты сиа плъкы ущекотал, скача, славию, по мыслену древу*, летая умом под облакы, свивая славы оба полы сего времени, рища в тропу Трояню* чрес поля на горы.
Пѣти было пѣснь Игореви, того внуку: «Не буря соколы занесе чрез поля широкая, галици стады бѣжать к Дону великому». Чи ли въспѣти было, вѣщей Бояне, Велесовь внуче*: «Комони ржуть за Сулою*, звенить слава в Кыевѣ. Трубы трубять в Новѣградѣ, стоять стязи в Пу
75
тивлѣ», Игорь ждет мила брата Всеволода. И рече ему Буй Тур* Всеволод: «Один брат, один свѣт свѣтлый ты, Игорю; оба есвѣ Святъславличя! Сѣдлай, брате, свои бързыи комони, а мои ти готови, осѣддани у Курьска напереди. А мои ти куряни свѣдоми къмети; под трубами повити, под шеломы възлелѣяны, конець копия въскръмлени; пути имь вѣдоми, яругы имь знаеми, луци у них напряжени, тули отворени, сабли изъострени; сами скачють, акы сѣрый влъци в полѣ, ищучи себѣ чти, а князю славѣ».
Тогда Игорь възрѣ на свѣтлое солнце и видѣ от него тьмою вся своя воя прикрыты*. И рече Игорь к дружинѣ своей: «Братие и дружино! Луце ж бы потяту быти, неже полонену быти. А всядем, братие, на свои бръзыя комони, да позрим синего Дону».
Спала князю умь похоти, и жалость ему знамение заступи искусити Дону великаго*. «Хощу бо,— рече,— копие приломити конець поля Половецкаго с вами, русици; хошу главу свою приложити, а любо испити шеломомь Дону».
Тогда въступи Игорь князь в злат стремень и поѣха по чистому полю. Солнце ему тьмою путь заступаше, нощь стонущи ему грозою, птичь убуди; свист звѣрин въста; збися Див*, кличет връху древа: велит послушати земли незнаемѣ — Влъзѣ, и Поморию, и Посули ю, и Сурожу*, и Корсуню*; и тебѣ, Тьмутороканьскый блъван*!
А половци неготовами дорогами побѣгоша к Дону великому: крычат тѣлѣгы полунощы, рци — лебеди роспужени.
Игорь к Дону вой ведет. Уже бо бѣды его пасет птиць по дубию*, влъци грозу въсрожать по яругам; орли клектом на кости звѣри зовут; лисици брешут на чръленыя щиты.
О Руская земле, уже за шеломянем еси!
Длъго ночь мръкнет. Зарясвѣт запала. Мъгла поля покрыла. Щекот славий успе; говор галичь убудися. Русичи великая поля чрьлеными щиты прегородиша, ищучи себѣ чти, а князю славы.
С зарания в пятък потопташа поганыя плъкы половецкыя и, рассушясь стрѣлами по полю, помчаша красныя дѣвкы половецкыя, а с ними злато, и поволокы, и драгыя оксамиты*. Орьтмами, и япончицами, и кожухы* начашя мосты мостити по болотом и грязивым мѣстом, и всякыми узорочьи половѣцкыми.
76
Чрьлен стяг, бѣла хорюговь, чрьлена чолка, сребрено стружйе — храброму Святъславличю!
Дремлет в полѣ Ольгово хороброе гнѣздо*. Далече залетѣло! Не было оно обидѣ порождено ни соколу ни кречету, ни тебѣ, чръный ворон, поганый половчине!
Гзак бѣжит сѣрым влъком; Кончак* ему слѣд править к Дону великому.
Другаго дни велми рано кровавыя зори свѣт повѣдают. Чръныя тучя с моря идут, хотят прикрыти 4 солнца*, а в них трепещуть синии млънии. Быти грому великому! Итти дождю стрѣлами с Дону великаго! Ту ся копием приламати, ту ся саблям потручяти о шеломы половецкыя, на рѣцѣ на Каялѣ*, у Дону великаго.
О Руская землѣ, уже за шеломянем еси!
Се вѣтри, Стрибожи* внуци, вѣют с моря стрѣлами на храбрыя плъкы Игоревы. Земля тутнет, рѣкы мутно текуть, пороси поля прикрывают, стязи глаголют. Половци идутъ от Дона, и от моря, и от всѣх стран рускыя плъкы оступиша. Дѣти бѣсови кликом поля прегородиша, а храбрии русици преградиша чрълеными щиты.
Яр тур Всеволодѣ! Стоити на борони, прыщеши на вой стрѣлами, гремлеши о шеломы мечи харалужными. Камо, тур, поскочяше, своим златым шеломом посвѣчивая, тамо лежат поганыя головы половецкыя; поскепаны саблями калеными шеломы оварьскыя* от тебе, яр туре Всеволоде.
Кая рана дорога, братие, забыв чти и живота, и града Чрънигова отня злата стола, и своя милыя хоти, красныя Глѣбовны*, свычая и обычая?
Были вѣчи Трояни, минула лѣта Ярославля, были плъци Олговы, Ольга Святъславличя. Тъй бо Олег мечем крамолу коваше и стрѣлы по земли сѣяше. Ступает в злат стремень в градѣ Тьмутороканѣ; той же звон слыша давный великый Ярославль сын Всеволод, а Владимир по вся утра уши закладаше в Черниговѣ. Бориса же Вячеславлича слава на суд приведе и на Канину зелену паполому постла за обиду Олгову храбра и млада князя*.
С тоя же Каялы Святоплък полелѣя отца своего междю угорьскими иноходьцы* ко святѣй Софии к Киеву*.
Тогда при Олзѣ Гориславличи* сѣяшется и растяшеть усобицами; погибашеть жизнь Даждьбожа внука*; в княжих крамолах вѣци человѣкомъ скратишась. Тогда по Руской
77
земли рѣткэ ратаевѣ кикахуть, нъ часто врани граяхуть, трупиа себѣ дѣляче; а галици свою рѣчь говоряхуть, хотятъ полетѣти на уедие. То было в ты рати и в ты плъкы, а сицей рати не слышано.
С зараниа до вечера, с вечера до свѣта летят стрѣлы каленыя, гримлют сабли о шеломы, трещат копиа харалужныя в полѣ незнаемѣ, среди земли Половецкыи. Чръна земля под копыты костьми была посѣяна, а кровию польяна; тугою взыдоша по Руской земли.
Что ми шумить, что ми звенитъ далече рано пред зорями? Игорь плъкы заварочает: жаль бо ему мила брата Всеволода. Бишася день, бишася другый; третьяго дни к полуднию падоша стязи* Игоревы. Ту ся брата разлучиста на брезѣ быстрой Каялы. Ту кроваваго вина недоста; ту пир докончаша храбрии русичи; сваты попоиша, а сами полегоша за землю Рускую. Ничить трава жалощами, а древо с тугою к земли преклонилось.
Ужо бо, братие, не веселая година въстала; уже пустыни силу прикрыла! Въстала обида в силах Дажьбожа внука, вступила дѣвою на землю Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синѣм море; у Дону плешучи, упуди жирня времена.
Усобица князем на поганыя погыбе*, рекоста бо брат брату: «Се мое, а то мое же». И начяша князи про малое «се великое» млъвити, а сами на себѣ крамолу ковати; а погании съ всѣх стран прихождаху с побѣдами на землю Рускую.
О, далече зайде сокол, птиць бья к морю! А Игорева храбраго плъку не крѣсити. За ним кликну Карна и Жля*, поскочи по Руской земли, смагу людем мычючи в пламянѣ розѣ*. Жены руския въсплакашась, аркучи: «Уже нам своих милых лад ни мыслию смыслити, ни думою одумати, ни очима съглядати, а злата и сребра ни мало того потрепати».
А въстона бо, братие, Киев тугою, а Черпигов напастьми. Тоска разлияся по Руской земли; печаль жирна тече средь земли Рускыи. А князи сами на себе крамолу коваху, а погании сами побѣдами нарищуще на Рускую землю, емляху дань по бѣлѣ от двора.
Тии бо два храбрая Святъславлича, Игорь и Всеволод, уже лжу убудиста, которую то бяше успил отец их Святъслав грозный*, великый киевскый: грозою бяшеть притрепал своими сильными плъкы и харалужными мечи; наступи на землю Половецкую, притопта хлъми и яругы, взмути рѣки и озеры, иссуши потоки и болота.
78
А поганаго Кобяка из луку моря, ст желѣзных великих плъков половецких, яко вихр, выторже: и падеся Кобяк в градѣ Киевѣ, в гридницѣ Святъславли. Ту нѣмци и венедицн, ту греци и морава поют славу Святъславлю, кають князя Игоря, иже погрузи жир во днѣ Каялы, рѣкы половецкия, рускаго злата насыпаша ту. Игорь князь высѣдѣ из сѣдла злата а в сѣдло кощиево. Уныша бо градом забрали, а веселие пониче.
А Святъславь мутен сон видѣ в Киевѣ на горах. «Си ночь с вечера одѣвахуть мя,— рече,— чръною паполомою на кровати тисовѣ, чръпахуть ми синее вино с трудомь смѣшено; сыпахуть ми тъщими тулы поганых тлъковин великый женчюг* на лоно и нѣговахуть мя. Уже дъска без кнѣса в моем теремѣ златовръсѣм. 'Всю нощь с вечера бусови врани възграяху у Плѣсньска* на болони, бѣша дебрьски сани* и несоша е к синему морю»*.
И ркоша бояре князю: «Уже, княже, туга умь полонила: се бо два сокола* слѣтѣста с отня стола злата поискати града Тьмутороканя, а любо испити шеломомь Дону. Уже соколома крильца припѣшали поганых саблями, а самаю опуташа в путины желѣзны. Темно бо бѣ в 3й день: два солнца помѣркоста; оба багряная стлъпа погасоста и с нима молодая мѣсяца, Олег и Святъслав* тьмою ся поволокоста, и в морѣ погрузиста, и великое буйство подаста хинови*. На рѣцѣ на Каялѣ тьма свѣт покрыла; по Руской земли прострошася половци, акы парду же гнѣздо. Уже снесеся хула на хвалу; уже тресну нужда на волю*; уже връжеся Див на землю. Се бо готския* красныя дѣвы въспѣша на брезѣ синему морю, звоня рускым златом; поют время Бусово*, лелѣют месть Шароканю*. А мы уже, дружина, жадни веселия».
Тогда великий Святъслав изрони злато слово съ слезами смѣшено, и рече: «О, моя сыновчя*, Игорю и Всеволоде! Рано еста нача Половецкую землю мечи цвѣлити, а себѣ славы искати; нъ нечестно одолѣете, нечестно бо кровь поганую пролиясте. Ваю храбрая сердца в жестоцем харалузѣ скована, а в буести закалена. Се ли створисте моей сребреней сѣдинѣ! А уже не вижду власти сильнаго и богатаго и многовоя брата моего Ярослава* с черниговьскими былями, с могуты и с татраны, и с шельбиры, и с топчакы, и с ревугы, и с ольберы*: тии бо бес щитовь с засапожникы кликом плъкы побѣждают, звонячи в прадѣднюю славу. Нъ рекосте: «Мужаимѣся сами: преднюю славу сами похитим, а заднюю си сами подѣлим!»
КНІГІ ОНЛАЙН
